Tarja A. (rayne_minstrel) wrote,
Tarja A.
rayne_minstrel

Category:

Пираты Балтийского моря

Остзейский край мне (да и не только мне) "всю дорогу" казался довольно бюргерско-филистерским уголком, вроде какого-нибудь скромного немецкого княжества или тех же Нидерландов, какими они были во времена "золотого века" и дальше (да и остаются, надо сказать). Что жили там себе бароны на мызах и в Schloss'ах, глухая провинция, вот поэтому-то и ехали служить по военной и дипломатической части, чтобы мир посмотреть и себя показать.

Как же я ошибалась.
Знаете Унгерна фон Штернберга? Ну, он еще в "Чапаеве и Пустоте" фигурирует, по-моему? Тот самый, Роман Федорович, "реинкарнация Чингисхана", как его называли, безумный белогвардеец, водивший свои войска по внутренней Монголии?
В свое время у меня не уживалось в голове - как может человек германских кровей быть настолько ненормальным, что на его фоне все остальные генералы-белогвардейцы и красные командиры славянских фамилий кажутся супер-рационалами?
Оказалось, там было в кого.
К тому же, у них была венгерская кровь. Почти все роды остзейских дворян откуда-то в свое время пришли в этот "северный Прованс". Кто из Шотландии (как Барклаи), кто из Германии и Швеции (таких большинство; Бенкендорфы, например, пришли из Браденбурга или из Франконии - тут мнения расходятся), кто из Литвы/Польши (как Тизенгаузены). Только Ливены здесь так и жили) И Буксгевдены, ИМХО, тоже.

Барон Унгерн много писал о своих доблестных предках. В "мое" время никакие Унгерны-фон-Штернберги, в отличие от Буксгевденов, Ливенов, Остен-Сакенов, Бенкендорфов, Лёвенштернов, Крузенштернов, Будбергов и Барклай-де-Толли, не прославились. Слава осталась в прошлом. Один из Унгернов был "бароном-разбойником", другой - остзейской версией Джейкоба Брюса, Джона Ди и доктора Фауста (а также польского пана Твардовского), Вильгельм Унгерн по прозвищу "Брат Сатаны", алхимик. Третий был капером в Индии, грабил английские корованы и даже (как утверждает его пра-пра-правнук, принял буддизм). Ну а четвертый, кого могли знать те ист. личности, о которых я пишу, весьма колоритен. Если я сподоблюсь когда-нибудь полюбить "Галантный век", я про него напишу. Хотя бы рассказ. Сей Отто-Рейнгольд этого весьма достоин.

В общем, у него была мыза Гогенхейм на острове Даго, он занимался береговым пиратством, выстроив лже-маяк у скал (жители Корнуэлла, помнится очень любили это дело), в итоге, его крестьяне платили ему оброк тем, что награбили, да он и сам обогащался таким нехитрым способом.

Де Кюстин описывает это так:

Напоминаю вам, что пересказываю историю, слышанную от князя К***. "Барон Унгерн фон Штернберг был человек острого ума, объездивший всю Европу; характер его сложился под влиянием этих путешествий, обогативших его познаниями и опытом.

Возвратившись в Санкт-Петербург при императоре Павле, он неведомо почему впал в немилость и решил удалиться от двора. Он поселился в диком краю, на принадлежавшем ему безраздельно острове Даго, и, оскорбленный императором, человеком, который казался ему воплощением человечества, возненавидел весь род людской.

Происходило это во времена нашего детства. Затворившись на острове, барон внезапно начал выказывать необыкновенную страсть к науке и, дабы предаться в спокойствии ученым занятиям, пристроил к замку очень высокую башню, стены которой вы можете теперь разглядеть в бинокль".

Тут князь ненадолго умолк, и мы принялись рассматривать башню острова Даго.

"Башню эту,- продолжал князь,- барон назвал своей библиотекой, а на вершине ее устроил застекленный со всех сторон фонарь - бельведер - не то обсерваторию, не то маяк. По его уверениям, он мог работать только по ночам и только в атом уединенном месте. Там он обретал покой, располагающий к размышлениям.

Единственные живые существа, которых барон допускал в башню, были его сын, в ту пору еще ребенок, и гувернер сына. Около полуночи, убедившись, что оба они уже спят, барон затворялся в лаборатории; тогда стеклянный фонарь загорался таким ярким светом, что его можно было увидеть издалека. Этот лжемаяк легко вводил в заблуждение капитанов иностранных кораблей, нетвердо помнящих очертания грозных берегов Финского залива.

На эту-то ошибку и рассчитывал коварный барон. Зловещая башня, возведенная на скале посреди страшного моря, казалась неопытным судоводителям путеводной звездой; понадеявшись на лжемаяк, несчастные встречали смерть там, где надеялись найти защиту от бури, из чего вы можете сделать вывод, что в ту пору морская полиция в России бездействовала. Стоило какому-нибудь кораблю налететь на скалы, как барон спускался на берег и тайком садился в лодку вместе с несколькими ловкими и смелыми слугами, которых держал нарочно для подобных вылазок; они подбирали чужеземных моряков, барахтавшихся в воде, но не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы прикончить под сенью ночи, а затем грабили корабль; все это барон творил не столько из алчности, сколько из чистой любви к злу, из бескорыстной тяги к разрушению.

Не веря ни во что и менее всего в справедливость, он полагал нравственный и общественный хаос единственным состоянием, достойным земного бытия человека, в гражданских же и политических добродетелях видел вредные химеры, противоречащие природе, но бессильные ее укротить. Верша судьбами себе подобных, он намеревался, по его собственным словам, прийти на помощь Провидению, распоряжающемуся жизнью и смертью людей. Однажды осенним вечером барон, по своему обыкновению, истребил экипаж очередного корабля; на сей раз это было голландское торговое судно. Разбойники, жившие в замке под видом слуг, несколько часов подряд перевозили на сушу с тонущего судна остатки груза, не заметив, что капитан корабля и несколько матросов уцелели и, взобравшись в лодку, сумели под покровом темноты покинуть гибельное место.

Уже светало, когда барон и его приспешники, еще не завершив своего темного дела, заметили вдали лодку; разбойники немедля затворили двери в подвалы, где хранилось награбленное добро, и опустили перед чужестранцами подъемный мост. С изысканным, чисто русским гостеприимством хозяин замка спешит навстречу капитану; с полнейшей невозмутимостью он принимает его в зале, расположенной подле спальни сына; гувернер мальчика был в это время тяжело болен и не вставал с постели. Дверь в его комнату, также выходившая в залу, оставалась открытой.

Капитан повел себя крайне неосмотрительно.

- Господин барон,- сказал он хозяину замка,- вы меня знаете, но не можете узнать, ибо видели лишь однажды, да притом в темноте. Я капитан корабля, экипаж которого почти целиком погиб у берегов вашего острова; я сожалею, что принужден переступить порог вашего дома, но я обязан сказать вам, что мне известно: среди тех, кто нынче ночью погубил моих матросов, были ваши слуги, да и вы сами своей рукой зарезали одного из моих людей. Барон, не отвечая, идет к двери в спальню гувернера и бесшумно притворяет ее. Чужестранец продолжает:

- Если я говорю с вами об этом, то лишь оттого, что не намерен вас погубить; я хочу лишь доказать вам, что вы в моей власти. Верните мне груз и корабль; хоть он и разбит, я смогу доплыть на нем до Санкт-Петербурга; я готов поклясться, что сохраню все случившееся в тайне. Пожелай я отомстить вам, я бросился бы в ближайшую деревню и выдал вас полиции. Но я хочу спасти вас и потому предупреждаю об опасности, которой вы подвергаете себя, идя на преступление.

Барон по-прежнему не произносит ни слова; он слушает гостя с видом серьезным, но отнюдь не зловещим; он просит дать ему немного времени на размышление и удаляется, пообещав гостю дать ответ через четверть часа. За несколько минут до назначенного срока он внезапно входит в залу через потайную дверь, набрасывается на отважного чужестранца и закалывает его!.. Одновременно по его приказу верные слуги убивают всех уцелевших матросов, и в логове, обагренном кровью стольких жертв, вновь воцаряется тишина. Однако гувернер все слышал; он продолжает прислушиваться... и не различает ничего, кроме шагов барона и храпа корсаров, которые, завернувшись в тулупы, спят на лестнице. Барон, объятый тревогой и подозрениями, возвращается в спальню гувернера и долго разглядывает его с величайшим вниманием; стоя возле постели с окровавленным кинжалом в руках, он следит за спящим, пытаясь удостовериться, что сон этот не притворный; наконец, сочтя, что бояться нечего, он решает сохранить гувернеру жизнь".

- В преступлении совершенство такая же редкость, как и во всех прочих сферах,- добавил князь К***, прервав повествование. Мы молчали, ибо нам не терпелось узнать окончание истории. Князь продолжал:

"Подозрения у гувернера зародились уже давно; при первых же словах голландского капитана он проснулся и стал свидетелем убийства, все подробности которого видел сквозь щель в двери, запертой бароном на ключ. Мгновение спустя он уже снова лежал в постели и, благодаря своему хладнокровию, остался в живых. Лишь только барон вышел, гувернер тотчас же, невзирая на трепавшую его лихорадку, поднялся, оделся и, усевшись в лодку, стоявшую у причала, двинулся в путь; он благополучно добрался до континента и в ближайшем городе рассказал о злодеяниях барона полиции.

Отсутствие больного вскоре было замечено обитателями замка; однако, ослепленный предшествующими удачами, преступник-барон поначалу и не подумал бежать; решив, что гувернер в припадке белой горячки бросился в море, он пытался отыскать его тело в волнах. Меж тем спускающаяся из окна веревка, равно как и исчезнувшая лодка неопровержимо свидетельствовали о бегстве гувернера. Когда, запоздало признав этот очевидный факт, убийца вознамерился скрыться, он увидел, что замок окружен посланными для его ареста войсками. После очередной резни прошел всего один день; поначалу преступник пытался отрицать свою вину, но сообщники предали его. Барона схватили и отвезли в Санкт-Петербург, где император Павел приговорил его к пожизненным каторжным работам. Умер он в Сибири.

Так печально окончил свои дни человек, служивший благодаря блеску своего ума и непринужденной элегантности манер украшением самых блестящих европейских салонов.

Кстати, судьба этого сына, Эрнеста, чей гувернер стал разоблачителем темных делишек своего работодателя, сложится нормально. Станет "дипломатическим юношей", как и многие. Никакого пиратства или даже бешеных подвигов во время войны 1812-го. Правда, это поколение младше моих персонажей. А так бы родился бы он хотя бы в 1787-м, мог бы рассказывать Альхену, как "мы с папой грабили корованы..." Жаль. Такой колоритный проходной персонаж уплыл.

Кстати, про деяния того самого Унгерна, который пират, еще в 1800-х издали книжку, но родня выкупила все до единого экземпляры и уничтожила их, дабы не позорить семью в веках.

Вот тот самый маяк (надеюсь, это он, потому что маяк на Даго всего один):
маяк кыпу

И вот тот самый барон (не правда ли, красавчик? Галантный век, все дела, а по виду и не скажешь, что был пират):
унгерн

И немного в сторону:
Если говорить о тех остзейцах, что воевали в Гражданскую, нельзя не упомянуть Анатоля Ливена, который мог бы, если бы чуть удачи, воплотить мечту своего двоюродного деда и стать герцогом Ливонии. Но о нем и так много написано, и как-нибудь в другой раз.

Хм, в следующий раз надо рассказать о Каупо, вожде ливов, от которого и пошли фон Ливены. И о бароне Икскюле, национальном герое Ливонии, просто-таки мученике за свободу балтов. И о Екабе (Якове) Кеттлере, знаменитом герцоге Курляндском. И легенду о пане Твардовском пересказать. В общем, кого только нет.
Tags: мой Orzhov
Subscribe

  • "Что когда-то он звался графом Раймоном..."

    Тема колеса Сансары всегда интересна, даже если вы ни во что такое не верите: Это я к тому, что, помнится, я когда-то обещала историю про…

  • Белый цвет не всем к лицу

    ...А точнее, он необходим в определенной пропорции. Это я, если что, про любимую всеми, от мала до велика, от простых, незамутненных комментаторов в…

  • День рождения плохого парня моей мечты

    Ну кто-то... Чезаре Борджиа родился 13 сентября, оказывается. Для бастарда знать точную дату рождения - это праздник. История Борджиа - тот случай,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments